- героически проповедовал, в стихах разумеется, презрение к общественному мнению, что даже - о верх нечестия!..
Напившись чаю и отдохнув, она вышла погулять. Солнце уже село. От монастырского цветника повеяло на княгиню душистой влагой только что политой резеды, из церкви донеслось тихое пение мужск..
Выпала "Нежданная удача". Посмотрим, думаю, что в другом предсказании. Опускаю десять иен, нажимаю на рукоятку. Раз! Вытаскиваю еще один билетик...
.. Бесцветный грунт небес, песчаная земля - Все на душу раздумье наводило.
5 Я вспомнил о былом печальной сей земли - Кровавую и мрачную ту пору, Когда сыны ее, простертые в пыли, Лобзали рыцарскую шпору.
И, глядя на тебя, пустынная река, 10 И на тебя, прибрежная дуброва, "Вы, - мыслил я, - пришли издалека, Вы, сверстники сего былого!"
Так! вам одним лишь удалось Дойти до нас с брегов другого света. 15 О, если б про него хоть на один вопрос Мог допроситься я ответа!..
Но твой, природа, мир о днях былых молчит С улыбкою двусмысленной и тайной, - Так отрок, чар ночных свидетель быв случайный, 20 Про них и днем молчание хранит.
1* * *
Песок сыпучий по колени... Мы едем - поздно - меркнет день, И сосен, по дороге, тени Уже в одну слилися тень. 5 Черней и чаще бор глубокий - Какие грустные места! Ночь хмурая, как зверь стоокий, Глядит из каждого куста!
Осенний вечер
Есть в светлости осенних вечеров Умильная, таинственная прелесть: Зловещий блеск и пестрота дерев, Багряных листьев томный, легкий шелест, 5 Туманная и тихая лазурь Над грустно-сиротеющей землею, И, как предчувствие сходящих бурь, Порывистый, холодный ветр порою, Ущерб, изнеможенье - и на всем 10 Та кроткая улыбка увяданья, Что в существе разумном мы зовем Божественной стыдливостью страданья.
Листья
Пусть сосны и ели Всю зиму торчат, В снега и метели Закутавшись, спят. 5 Их тощая зелень, Как иглы ежа, Хоть ввек не желтеет, Но ввек не свежа.
Мы ж, легкое племя, 10 Цветем и блестим И краткое время На сучьях гостим.
... У нас эстетика всегда признавала, что должна основываться на точном изучении фактов, и упреки в отвлеченной неосновательности содержания могут идти к ней так же мало, как, например, к русской грамматике. Если же прежде она не заслуживала вражды со стороны приверженцев исторического исследования литературы, то еще менее может заслуживать ее теперь, когда всякая теоретическая наука основывается на возможно полном и точном исследовании фактов. Но мы готовы предполагать, что у нас многие ошибаются еще относительно современных понятий о том, что такое теория и что такое философия. У нас еще многие думают, что у современных мыслителей господствуют трансцендентальные идеи об "априорическом знании", "развитии науки самой из себя", ohne Voraussetzung и т. п.; смеем их уверить, что, по мнению современных мыслителей, эти понятия были очень хороши и, главное, необходимо нужны, как переходная ступень, в свое время, назад тому 40, 30 или, пожалуй, даже 20 лет, но не теперь: теперь они устарели, признаны односторонними и недостаточными. Смеем уверить, что истинно-современные мыслители понимают "теорию" точно так же, как понимает ее Бэкон, а вслед за ним астрономы, химики, физики, врачи и другие адепты положительной науки. Правда, по этим новым понятиям не написано еще, сколько нам известно, формального "курса эстетики"; но понятия, которые будут лежать в его основании, уж достаточно обозначились и развились в отдельных маленьких статьях и эпизодах больших сочинений5. Смеем даже утверждать, что и прежние, ныне устарелые курсы так называемой трансцендентальной эстетики основывают свои положения на гораздо большем числе фактов, нежели думают их противники. Вспомните, что в главнейшем из этих курсов, составляющем всего три тома, историческая часть занимает почти два и большая половина третьего наполнена также историческими подробностями6...
