Она вернулась к пациенту и ощупала его живот. До кишечника кандидоз еще не добрался. Вдруг Клер замерла. Незнакомец свистел. Громко свистел. И весело. Он не был болен. Ни один больной не станет так свистеть в приемной...
Все они шли молча, в какой-то важной тишине. Один лишь только, низкого роста и на вид сердитый, в тулупе нараспашку, в бараньей шапке, надвинутой на самые ..
Я плакал в восторге и продолжал сочинять, переводить, и в результате на экзамене из математики едва получил три балла], и тол..
Это издание является первым полным собранием стихотворений Тютчева академического типа. В то же время оно рассчитано не только на специалистов, но и на широкий круг читателей, что определило некоторые особенности его композиции. Стихотворные тексты разбиты в данном издании на два раздела. Первый раздел (1824-1873) включает всю основную оригинальную лирику Тютчева, т. е. ту часть его наследия, которая является драгоценным достоянием русской и мировой лирики. Сюда же отнесены избранные переводы, могущие по своим художественным достоинствам быть поставленными вровень с подлинниками и в наибольшей степени несущие на себе отпечаток творческой индивидуальности поэта. Этот раздел занимает весь первый том. Во второй раздел (1815-1873) вошли: юношеские стихи, большинство переводов, политических стихотворений и стихотворений "на случай" (часто написанных не столько по внутреннему побуждению, сколько по обязанности или по просьбе окружающих), почти все эпиграммы, стихотворения на французском языке. Этот раздел составляет второй том. Внутри каждого раздела стихотворения размещены в хронологическом порядке. В качестве дополнения ко второму тому даются: детское стихотворение "Любезному папеньке", шуточные стихи, стихотворение А. Ф. Тютчевой "Святые горы" в переработке поэта, стихи, написанные во время предсмертной болезни (за исключением четверостишия "Все отнял у меня казнящий бог...", которым завершается первый раздел), и два стихотворения, приписываемые Тютчеву. Другие редакции и варианты распределены соответственно по обоим томам.
Проблеск
Слыхал ли в сумраке глубоком Воздушной арфы легкий звон, Когда полуночь, ненароком, Дремавших струн встревожит сон?..
5 То потрясающие звуки, То замирающие вдруг... Как бы последний ропот муки, В них отозвавшися, потух!
Дыханье каждое Зефира 10 Взрывает скорбь в ее струнах... Ты скажешь: ангельская лира Грустит, в пыли, по небесах!
О, как тогда с земного круга Душой к бессмертному летим! 15 Минувшее, как призрак друга, Прижать к груди своей хотим.
Как верим верою живою, Как сердцу радостно, светло! Как бы эфирною струею 20 По жилам небо протекло!
Но ах, не нам его судили; Мы в небе скоро устаем, - И не дано ничтожной пыли Дышать божественным огнем.
... К таким деньги липнут сами... Но, черт возьми, чтобы какой-то там Ситрин выбился в богачи? Когда-то мы были близкими друзьями, - Гумбольдт говорил именно так, - и я утверждаю, что есть в этом человеке какая-то извращенность. Почему он с такими деньгами похоронил себя в захолустье? Зачем ему понадобился Чикаго? Я скажу вам зачем: боится, что все поймут, что он за фрукт! Как только его затуманенные мозги хоть немного прояснялись, он использовал все свое дарование, чтобы уязвить меня. Гигантская, изнурительная работа. Но деньги меня мало занимали. О боже, нет! Я жаждал добра. Мне до смерти хотелось сделать в этой жизни что-нибудь по-настоящему хорошее. И истоки этого стремления крылись в моем по-юношески эксцентричном восприятии жизни - мне казалось, что только с головой погрузившись в ледяные глубины бытия и ощупью, самозабвенно и отчаянно пытаясь отыскать его смысл, можно осознать туманную завесу существования, постичь Майю-иллюзию, заметить в абсолютной пустоте нестерпимо белое сияние вечности, тускнеющее в многоцветных витражных сводах, и все такое прочее. Такие вещи просто сводили меня с ума. Гумбольдт, конечно, знал об этом, но к концу жизни растерял последние крохи симпатии к моей персоне. Больной и обиженный, он уже не позволял себе ни малейшей снисходительности и только неутомимо подчеркивал разницу между "туманной завесой" и большими деньгами. Но деньги, которые его так возмущали, пришли ко мне сами собой. Капитализм изрыгнул их по каким-то своим, бессмысленным и смешным причинам. Теперь весь мир делает деньги. Вчера в "Уолл-стрит джорнэл"*, в статье о меланхолии изобилия я прочел, что "никогда еще за все пять тысячелетий письменной истории человечества жизнь не была такой изобильной". Может быть, поэтому так искорежены умы, сформированные тысячелетиями полуголодного существования? Но сердцу трудно приветствовать приход сытости. И оно иногда попросту отказывается замечать его. В двадцатые годы во время мартовской оттепели чикагские мальчишки выходили на охоту. Вдоль дорог высились грязные сугробы. А когда они подтаивали, и вода, бурля и пенясь, неслась по канавам, можно было найти настоящие сокровища - бутылочные горлышки, шестерни, монетки с изображением индейцев...
