Обойдя тесным, обледенелым и грязным двором, служившим для всех жильцов естественной помойной ямой, они спустились вниз, в подвал, прошли в темноте общим коридором, отыскали ощупью свою дверь и отворили ее...
Your mind? --Your mind is water through an April night, A cherry-branch, plume feathery with its white, A lavender as ..
.. позвольте умолчать об уезде. Эскадрон мой расположен был квартирами вблизи поместьев мужа Полины...
Тема природы всегда интересовала многих русских поэтов и занимала одно из главных мест в их творчестве. Красочными пейзажами восхищался А. С. Пушкин, воспевал природное величие и стихию романтик М. Ю. Лермонтов. У каждого художника было свое восприятие этого непростого явления. Особым чувством молодости жизни отмечены стихи о природе, написанные Федором Ивановичем Тютчевым.
Как и многие поэты, Тютчев считал, что человек — дисгармоническое, разрушающее начало в природе. Человек слаб и физически и духовно, он не может противостоять своим страстям и порокам. Это делает его поступки хаотичными и беспорядочными, а желания — непостоянными и необъяснимыми.
Этих противоречий нет в жизни природы, где все подчинено единому, всемирному закону жизни. Природа самодостаточна, существование ее безмятежно и спокойно. Это можно проследить на примере таких стихотворений, как “Летний вечер”, “Утро в горах”, “Снежные горы” и др. В этих лирических произведениях поэт подчеркивает тишину, гармонию, которую передают ключевые слова “нега”, “шепот”, “трепет”.
Благодаря своему поэтическому таланту и тонкому чувству жизни, он безошибочно находит яркие сравнения и эпитеты, передавая плавные переходы от дня к вечеру, от лета к осени и др. Например, в стихотворении “Летний вечер” поэт, чтобы полнее показать прелесть уходящего дня, в каждой строфе соединяет такие слова, как “горячий”, “ключевые воды”, “зной”, “раскаленный шар”, “волна морская”.
Такое сопоставление сразу вызывает в памяти воспоминания о ночной свежести и умиротворенности природы. Другим подтверждением мысли о вечном покое могут служить строки из стихотворения “Снежные горы”:
... И между тем как полусонный
Наш дольний мир, лишенный сил,
Проникнут негой благовонной,
Во мгле полуденной почил.
Такое описание показывает нам самодостаточность и отстраненность природы от человека. Она равнодушна к страстям смертных, так как сама является вечной. Таинственно, как в первый день созданья:
В бездонном небе звездный сонм горит...
В лирике Тютчева есть несколько поэтических зарисовок, в которых выражена заветная мечта о возможном единении человека и природы. Таково стихотворение “Осенний вечер”. Поэт передает “умильную, таинственную прелесть” увядания природы, это же чувствует и лирический герой.
Прорыв жизненных сил стихии хорошо виден в стихотворении “Весенняя гроза”, которое пронизано ощущением новой жизни, обновления, радости. Неслучайно здесь повторяются слова “первый”, “молодые”, “весело”, “смех” и др. Они передают расцвет природной жизни. Гроза — грандиозный момент, стихия, ее буйство закономерно. Само слово “весенняя” уже говорит нам о зарождении и развитии новой жизни. Подобным мотивом проникнуто и стихотворение “Как весел грохот летних бурь…” гроза здесь показана как внезапное явление. Эпитеты и метафоры ярко передают размах и силу пробудившейся природы (“взметая”, “нахлынувшая”, “опрометчиво безумно”, “дрожит”, “широколиственно и шумно”).
Иная тональность, у стихотворения “Море и утес”, наполненного философскими раздумьями. Сила природы направлена уже не на ее самообновление, как это утверждалось в ранней лирике, а на разрушение, здесь показана ее темная, агрессивная сторона. И недостижимый идеал, и символ вечной молодости, и олицетворение равнодушной силы, неподвластной человеку, — в таком противоречии видел истинную красоту и сущность природной стихии великий поэт XIX века Ф. И. Тютчев.
Тем временем:
...
Beneath it, a bodice of darker silk showed at the arms and
neck, with loose sleeves in keeping. The whole costume, though
quite simple in style, a compromise either for afternoon or
evening, was charming in its novelty, charming too in the way it
permitted the utmost liberty and variety of movement to the lithe
limbs of its wearer. But it was her face particularly that struck
Alan Merrick at first sight. That face was above all things the
face of a free woman. Something so frank and fearless shone in
Herminia's glance, as her eye met his, that Alan, who respected
human freedom above all other qualities in man or woman, was taken
on the spot by its perfect air of untrammelled liberty. Yet it was
subtle and beautiful too, undeniably beautiful. Herminia Barton's
features, I think, were even more striking in their way in later
life, when sorrow had stamped her, and the mark of her willing
martyrdom for humanity's sake was deeply printed upon them. But
their beauty then was the beauty of holiness, which not all can
appreciate. In her younger days, as Alan Merrick first saw her,
she was beautiful still with the first flush of health and strength
and womanhood in a free and vigorous English girl's body. A
certain lofty serenity, not untouched with pathos, seemed to strike
the keynote. But that was not all. Some hint of every element in
the highest loveliness met in that face and form,—physical,
intellectual, emotional, moral.
"You'll like him, Herminia," Mrs. Dewsbury said, nodding. "He's
one of your own kind, as dreadful as you are; very free and
advanced; a perfect firebrand. In fact, my dear child, I don't
know which of you makes my hair stand on end most." And with that
introductory hint, she left the pair forthwith to their own
devices.
Mrs. Dewsbury was right. It took those two but little time to feel
quite at home with one another. Built of similar mould, each
seemed instinctively to grasp what each was aiming at...
