овета, может сделаться бездушным эгоистом, мелким или крупным взяточником, уличным вором или грубым деспотом в семействе, смотря по тем обстоятельствам, при которых сложилась его жизнь, смо..
"Ледяной дом" и сегодня доносит до нас живоепатриотическое одушевление его автора, а героическ..
Очки негра - образцовые круги цвета блеклой фиалки в прелестной золотой оправе - направлены были на Сэммлера, но лицо при этом выражало лишь наглость крупного животного...
Тема природы всегда интересовала многих русских поэтов и занимала одно из главных мест в их творчестве. Красочными пейзажами восхищался А. С. Пушкин, воспевал природное величие и стихию романтик М. Ю. Лермонтов. У каждого художника было свое восприятие этого непростого явления. Особым чувством молодости жизни отмечены стихи о природе, написанные Федором Ивановичем Тютчевым.
Как и многие поэты, Тютчев считал, что человек — дисгармоническое, разрушающее начало в природе. Человек слаб и физически и духовно, он не может противостоять своим страстям и порокам. Это делает его поступки хаотичными и беспорядочными, а желания — непостоянными и необъяснимыми.
Этих противоречий нет в жизни природы, где все подчинено единому, всемирному закону жизни. Природа самодостаточна, существование ее безмятежно и спокойно. Это можно проследить на примере таких стихотворений, как “Летний вечер”, “Утро в горах”, “Снежные горы” и др. В этих лирических произведениях поэт подчеркивает тишину, гармонию, которую передают ключевые слова “нега”, “шепот”, “трепет”.
Благодаря своему поэтическому таланту и тонкому чувству жизни, он безошибочно находит яркие сравнения и эпитеты, передавая плавные переходы от дня к вечеру, от лета к осени и др. Например, в стихотворении “Летний вечер” поэт, чтобы полнее показать прелесть уходящего дня, в каждой строфе соединяет такие слова, как “горячий”, “ключевые воды”, “зной”, “раскаленный шар”, “волна морская”.
Такое сопоставление сразу вызывает в памяти воспоминания о ночной свежести и умиротворенности природы. Другим подтверждением мысли о вечном покое могут служить строки из стихотворения “Снежные горы”:
... И между тем как полусонный
Наш дольний мир, лишенный сил,
Проникнут негой благовонной,
Во мгле полуденной почил.
Такое описание показывает нам самодостаточность и отстраненность природы от человека. Она равнодушна к страстям смертных, так как сама является вечной. Таинственно, как в первый день созданья:
В бездонном небе звездный сонм горит...
В лирике Тютчева есть несколько поэтических зарисовок, в которых выражена заветная мечта о возможном единении человека и природы. Таково стихотворение “Осенний вечер”. Поэт передает “умильную, таинственную прелесть” увядания природы, это же чувствует и лирический герой.
Прорыв жизненных сил стихии хорошо виден в стихотворении “Весенняя гроза”, которое пронизано ощущением новой жизни, обновления, радости. Неслучайно здесь повторяются слова “первый”, “молодые”, “весело”, “смех” и др. Они передают расцвет природной жизни. Гроза — грандиозный момент, стихия, ее буйство закономерно. Само слово “весенняя” уже говорит нам о зарождении и развитии новой жизни. Подобным мотивом проникнуто и стихотворение “Как весел грохот летних бурь…” гроза здесь показана как внезапное явление. Эпитеты и метафоры ярко передают размах и силу пробудившейся природы (“взметая”, “нахлынувшая”, “опрометчиво безумно”, “дрожит”, “широколиственно и шумно”).
Иная тональность, у стихотворения “Море и утес”, наполненного философскими раздумьями. Сила природы направлена уже не на ее самообновление, как это утверждалось в ранней лирике, а на разрушение, здесь показана ее темная, агрессивная сторона. И недостижимый идеал, и символ вечной молодости, и олицетворение равнодушной силы, неподвластной человеку, — в таком противоречии видел истинную красоту и сущность природной стихии великий поэт XIX века Ф. И. Тютчев.
Тем временем:
... Не будешь рассказывать и про то, как галичский дворянин Федор Писемский к самому Грозному за свою многодаровитость приближен был, что он для царя английскую принцессу в Лондоне сватал! Единственным, кто оценить мог древность и почтенную многовековую приверженность Писемских к костромским пределам, оказался местный священник. Прознав, что Феофилакт Гаврилович в своей родне числит и святого Макария Писемского ("его же память празднуем десятого януария" - возглашал он, заглянув в святцы), настоятель храма из недальнего села Сенное поспешил нанести визит новому соседу. Уговорились даже совершить во благовремении паломничество к мощам преподобного Макария, с четырнадцатого века почивающего под спудом в его же имени монастыре на Унже. Но раменской дворне дела не было ни до полиглота-дипломата, прославившего столбовой костромской род, ни до черноризца-подвижника, за пятьсот лет до того спасавшегося в диком урочище на речке Письме. Одно запомнили накрепко из рассказов привезенного в Раменье старого даниловского дворового: отец нынешнего раменского барина сам был неграмотен, ходил в лаптях за плугом, носил домотканые порты и только дворянской спесью да вольной статью отличался от своих сермяжных единоверцев. Если б не участие богатого родственника - малороссийского помещика, взявшегося устроить судьбу Феофилакта, - исчахнуть бы древу Писемских, пропасть выстоявшейся за полтысячи лет породе. Правда, помощь родича состояла лишь в том, что ребенка отдали в учение дьячку, заплатив за науку пять четвериков овса, а после того, как за несколько месяцев в голову юного Писемского было навечно вдолблено "аз, ангел, ангельский, архангел, архангельский, буки, бог, божество, веди, величество...", пятнадцатилетнего отрока сдали в солдаты и он почти сразу же попал в действующую армию, громившую турок на Перекопе, а затем в степях Крыма. Потом потянулась служба на Кавказе - персидская кампания, должность военного коменданта в Кубе*. Жилось на армейское жалованье скудно, и, вспоминая свою военную молодость, Писемский говорил: "С поручичьего чина только говядинку стал каждый день есть, а чаек пить с капитанов"...
