Идейно-художественное своеобразие поэзии Ф. И. Тютчева
Поэзия Ф. Тютчева — “поэзия мысли”, “философская поэзия”, “поэзия космического сознания”.
Важнейшая тема для Тютчева — хаос, заключенный в мироздании, это непостижимая тайна, которую природа скрывает от человека. Тютчев воспринимал мир как древний хаос, как первозданную стихию. А все видимое, сущее — лишь временное порождение этого хаоса. С этим связано обращение поэта к “ночной тьме”. Именно ночью, когда человек остается один на один перед вечным миром, он остро чувствует себя на краю бездны и особенно напряженно переживает трагедию своего существования. Поэт использует прием аллитерации:
Сумрак тихий, сумрак сонный,
Лейся в глубь моей души...
О чем ты воешь, ветр ночной?
О чем так сетуешь бездумно?
“Silentium” — философское стихотворение. Лирический герой предстает в нем как мыслитель. Основная идея — бесконечное одиночество человека. Перед всемогуществом природы человек оказывается бессилен. Исходя из этого, Тютчев приходит к мысли о недостаточности всякого человеческого знания. Отсюда вытекает трагическая коллизия — невозможность человека выразить свою душу, передать свои мысли другому. Стихотворение строится как своего рода советы, обращение к читателю, к “ты”. Первая строфа начинается советом — “молчи” — и завершается тем же. Под “ты” понимается и “я”:
Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поэт делает вывод о том, что человеческое слово бессильно: “Мысль изреченная есть ложь”. Завершается стихотворение призывом жить в мире собственной души:
Лишь жить в себе самом умей —
Есть целый мир в душе твоей...
Природа — основная тема творчества Тютчева. Идея одушевленности природы, вера в ее таинственную жизнь воплощаются поэтом в стремлении изобразить природу как некое одушевленное целое. Она предстает в его лирике в борьбе противоборствующих сил, в беспрерывной смене дня и ночи. Это не столько пейзаж, это космос. Основной прием, используемый поэтом, — олицетворение. Стихотворение “Весенние воды” — это поэтическое описание пробуждения природы. Природа (ручьи) одушевляется, обретая голос:
Они гласят во все концы:
“Весна идет, весна идет!”
В стихотворении передается молодое, веселое чувство весны, обновления.
Тютчева особенно привлекали переходные, промежуточные моменты жизни природы. В стихотворении “Осенний вечер” — картина вечерних сумерек, в стихотворении “Люблю грозу в начале мая” — весенний первый гром.
Самобытна и любовная лирика Тютчева. “О, как убийственно мы любим...” — стихотворение “денисьевского цикла”. Тютчев винит себя в страданиях, причиненных Елене Денисьевой двусмысленным ее положением в обществе. Любовь звучит то как “союз души с душой родной”, то как тревога, то как горестное признание. Любовь не может быть абсолютно счастливой. Одно сердце торжествует, другое, более слабое, погибает.
Судьбы ужасным приговором
Твоя любовь для ней была.
Но без любви, без внутренней борьбы нет человеческой жизни.
Тем временем:
..... Сначала я, от нечего делать, стал просто прислушиваться к звукам этих двух голосов, вовсе не обращая внимания на содержание разговора; мне был как-то по душе этот звонкий, несоздавшийся, ребяческий голос, в котором таился или страстный шепот женщины, или кухонная брань будущей титулярной, надворной, коллежской советницы и начальницы отделения. Да! то или другое, ибо в этом голосе было что-то несоздавшееся: он был чист и звонок, но его ноты могли звучать и в божественной поэме, и, пожалуй, в пошлом мотиве польки... Я жадно прислушивался к этому голосу, как ко всякому откровению нераспустившейся женственной души, ловил каждый звук его, потому что каждый звук был еще неоскверненная святыня. Это смешно, может быть, - но что же делать? Я везде и всегда один и тот же, я везде и во всем вижу только женщин, слушаю только женщин, понимаю только женщин и, пожалуй, страдаю только за женщин, - везде, везде, в многолюдном ли салоне, среди ли бешеного веселья танцклассов петербургских, здесь ли, наконец, в каком-то губернском городе, меня занимает одно - судьба женщины. А что мне в них, кажется? Они же первые были готовы обвинять меня в неограниченном самолюбии, они же первые не верили моему поклонению, моему фанатизму, они же, которых природа казалась мне всегда выше и чище грубой природы мужчины, способны были сомневаться даже в искренности моих эксцентрических понятий... Так или почти так думал я, прислушиваясь к звукам разговора за стеною. Наконец, и думать о женщинах стало мне если не скучно, то, по крайней мере, грустно - и вероятно, заразительность любопытства дочерей Евы была причиною того, что я наконец стал вслушиваться в содержание слов. Дело шло, сколько я мог догадаться, о том, ехать или не ехать куда-то;: дочери хотелось ехать, мать доказывала, что успеют-де наездиться и в Петербурге...
