Во всяком случае, грамматики начинали прежде всех, и как только вмешивались риторы, они уже бежали прочь и становились на возвышениях наблюдать битву. Потом вступала фило..
Огней немного...". CCCXXXVI. "Я мыслию лелею непрестанной..." CCCXLVI. "Когда она почила в Боге, встретил...
Более практичный и смелый человек соорудил бы себе какое-то укрытие, чтобы проводить ночи в относительном удобстве и безоп..
«...и поединок роковой...» (тема любви в лирике Ф. И. Тютчева)
“...И поединок роковой...” — строки из поздней любовной лирики Ф. И. Тютчева, довольно широко известной. Но поэт обращался к теме любви на протяжении всей жизни. Интересно проследить, как постепенно изменялось его мировоззрение. У молодого Тютчева любовь — праздник, свет, благоухание. Она — то прибежище, где можно обрести покой. Никогда не упоминается в стихах конкретная женщина, везде просто “она” — светлый, веселый, легкий образ. Чистоту, незапятнанность чувства подчеркивает множество поэтических деталей, таких как яблоневый цвет, заря, арфа, аромат роз — в каждом стихотворении что-то свое. Несмотря на довольно изношенные поэтические образы (дань предшественникам), стихи искренни, ибо полны ожидания “праздника жизни”:
Твой взор живет и будет жить во мне: Он нужен ей [душе], как небо и дыханье.
Таких строк у раннего Тютчева много, ничем не запятнанные душевные переживания так свойственны всем молодым людям. Но со временем все чаще у Тютчева встречается грешная, запретная страсть как противопоставление светлой влюбленности:
Стыдливости румянец невозвратный, Он улетел с младых твоих ланит...
Однако это еще лишь предчувствие той всеуничтожающей страсти, которая позже завладеет поэтом, заставит его создать лучшие свои стихотворения. Тютчевская философия любви как рокового, убийственного чувства сложилась, когда он был уже немолод. Это произошло под влиянием любви к Е. Денисьевой, заставив измениться мироощущение. Любовь эта была всепоглощающей, взаимной, но горькой, несчастливой. Исповедь об истории этого чувства Тютчев оставил в своих стихах. В “денисьевском цикле” — разрушительность страсти, борьба, напряженность всех душевных сил, вызов, брошенный людской пошлости. Тютчев не мог жениться на Денисьевой, но имел от нее троих детей. Поскольку он был дипломатом, всегда занимал хорошие должности, то их роман был на виду и, естественно, подвергался осуждению окружающих. Все это отразилось в стихотворениях той поры, вылилось болью и гневом против толпы. Но эта боль не могла затмить трепетного преклонения перед любимой, сквозившего во всем “денисьевском цикле”. Тютчев с предельной откровенностью определил свою роль в жизни любимой женщины: “Судьбы ужасным приговором твоя любовь для ней была”. Тютчевское понимание любви в эти годы безотрадно. Он видит неумолимый закон, действующий в человеческих отношениях: закон страдания, зла и разрушения. Отсюда трагичное понимание любви, пронизавшее всю позднюю лирику Тютчева:
Союз души с душой родной — Их съединенъе, сочетанъе, И роковое их слиянье, И поединок роковой...
Чувства сильны и беззаветны, сердца преданы друг другу, однако “союз души с душой” губителен. Если сердца обречены на любовь, значит, они обречены и на поединок друг с другом, это неизбежно. Эта мысль со страшной ясностью сформулирована еще в одном стихотворении:
О, как убийственно мы любим, Как в буйной слепоте страстей Мы то всего вернее губим, Что сердцу нашему милей!..
Страсти слепы, в них темная стихия, хаос, который поэт видел всюду. Но не только любовь сама по себе разрушительна. Ее губят и те, кто осуждает, и тем самым оскверняет “беззаконное” чувство. Эти блюстители узаконенной морали втаптывают в грязь чувства любимой Тютчевым женщины. А он не может бороться с этим, обвиняет, корит себя, но остается бессильным перед обвинителями. Она же — борется и в схватке с толпой побеждает, сумев сохранить свою любовь. Тютчев не перестает изумляться силе ее любви и преданности. Он снова и снова пишет об этом. Наконец, приближается тот “роковой” исход событий, который Тютчев предугадывал и раньше, еще не зная, что может случиться с ними. Приходит гибель любимой женщины, пережитая дважды — сначала наяву, а потом в стихах (“Весь день она лежала в забытьи”). Смерть нарисована с пугающей реалистичностью. В стихотворении так много мелких, четко прорисованных деталей, что явственно возникает перед глазами и комната, где лежит умирающая, и тени, бегущие по ее лицу, и летний дождь, шумящий за окном. Угасает женщина, безгранично любящая жизнь, но жизнь равнодушна и бесстрастна, она продолжает кипеть, ничего не изменится с уходом человека из мира. Поэт — у постели умирающей, “убитый, но живой”. Он, так боготворивший ее, свою последнюю любовь, так страдавший много лет от людского непонимания, так гордившийся и удивлявшийся своей любимой, теперь ничего не может сделать, не в силах вернуть ее. Он еще не до конца осознает боль утраты, ему предстоит все это пережить. Потеря любимой женщины подорвала не только жизненные, но и творческие силы Тютчева. Он продолжал писать, но во всех его последующих стихотворениях чувствуются надломленность, страдание, опустошенность, окаменелость души. Теперь он не живет, он “как бы живой”. Его еще поддерживают воспоминания, но и они тускнеют, угасают. Тютчев рассказал вечную историю любви, страдания и смерти. Она полна утверждения жизни, упоения своим чувством и в то же время — горестного сознания обреченности, беспомощности человека, душевного протеста. Он никогда не считал себя поэтом, не стремился к славе, но так поведать о любви мог только истинный поэт.
Источник:http://www.litra.ru/
Тем временем:
... Да как вышел я за Днепр, как повидел, что это уже не наша панская Украина, а вольная со светосоздания царина*, значит, божья степь, где, куда ни глянешь, все поле да поле, ковыль расстилается да коршунье летает,- всполз я, избитый и усталый, на курган и поглядел этак вперед себя. Голова, брат, и закружилась, а глаза чуть не ослепли от свету, простора да сверканья всякого. И смотрел я, Хоринька, с кургана того от утра вплоть до вечера; упал и заплакал с радости. Так бы, кажись, и пошел на все четыре стороны разом... Волюшка, воля! Постой, и ты не то заговоришь, как увидишь ее! Сказано, рай! Знаешь бурлацку песню:
Эх ты, степь моя, степь бердянская!.. Жизнь постыла, неволя панская!
* Царина - пахотная степь, поле или выгон.
Веселый вожак, выйдя из глубокого оврага, по дну которого шел с товарищем, несмотря на усталость, звонко запел, потом вдруг засмеялся и замолчал. - Харько! - сказал он, плетясь в гору. - Что? - Ты Левенчук по прозванию? - Левенчук. - Ну, тебя же мы, как придем, окрестим иначе. Вот я Милороденко по прозвищу, там на хуторе, дома, значит по ихней панской ревизии; а в бурлаках я, братец, повсегда Александр Дамский, и имени уж теперь ни в жисть не меняю; так меня все кавалеры там, значит, помещики, и знают, потому что пачпорта теперь уж мне не нужно,- и без него я знаю как обойтись. А вот тебе пачпортик на первый раз нужен. Слушай, Харько... - Что, Василь Иваныч? - грустно отозвался, вздыхая, новичок. - Как придем мы на границу, до ногайских степей, береги ты меня, душа Хоринька. Покаюсь тебе. Непьющ я сызмальства, а как доберусь до воли,- себя не помню,- пять раз в шинке у Лысой Ганны пропивался, как собачий сын, до нитки. Береги меня, Харько, как свою душу; не давай мне сразу простору; ублажай меня, уговаривай, да поделикатней при людях,- потом, пожалуй, и свяжи, даже поколоти, обругай самою скверною бранью, а водки много не давай...
